Тревога всегда была рядом со мной и никогда не проходила. Говорить о предпосылках я не хочу. Если вкратце: в детстве мне было небезопасно по причинам, связанным с семьей. А когда я вырос, то полное отсутствие каких-то финансовых возможностей и непонятки с будущим тоже вызывали сильную тревогу.
В 2011 году употребление запрещенных веществ запустило цикл панических атак и усилило тревогу. Все это никуда не делось даже спустя почти 15 лет.
Триггеров появления этой тревоги было много. В какой-то момент мне могло начать казаться, что мое сердце как-то неправильно работает. Пару раз, когда уезжал в незнакомые страны, испытывал сильную дереализацию, потому что нахожусь там, где не должен, и вокруг новые люди, новые здания, новая архитектура. Все это могло стать отправной точкой для начала приступа. Меня пугает толпа людей и переполненное душное метро — не дай бог оказаться там с похмелья.
В какой-то момент я задумался о том, что не все люди так живут, что, наверное, нужно попробовать что-то с этим сделать. В 2011 году из-за панических атак я прошел кучу врачей, и никто не мог сказать, что со мной.
О том, что это были именно панические атаки, я впервые узнал в 2013 году, когда посмотрел фильм «Железный Человек 3». Там у Тони Старка было состояние похожее на то, что я испытывал. Я увидел на экране, как он спрашивает своего ассистента Джарвиса: «Что это [выходит из строя] — мозг, сердце?!». А я когда приходил к врачу, то же самое спрашивал. И Джарвис сказал: «Нет, все в норме, это просто паническая атака».
Я обратился за помощью к психиатру в 2020 году. Меня вообще не надо было заставлять. Я не из этих типов, которые говорят: «Это все для слабых, мужчина должен страдать». Я еще и ипохондрик, так что врачи — мои друзья. В том году мне поставили циклотимию и тревожно-депрессивное расстройство (циклотимия — расстройство настроения, при котором небольшие эпизоды депрессии чередуются с небольшими эпизодами подъема — Прим. ред.).
Тогда психиатр даже сказал, что мне не нужен психотерапевт. А я подумал: «Ну, что-то мне кажется, вы ошибаетесь» — и сам нашел себе нужного специалиста.
Я сменил, наверное, около пяти-шести психотерапевтов. С одной из первых специалисток я проработал более полутора лет, и она мне очень сильно помогла. Некоторые были профнепригодны: не держали со мной дистанцию. Одна вот звала куда-то пойти, посидеть и пообщаться не в рамках сеанса, что абсолютно неприемлемо.
Я пробовал когнитивно-поведенческую терапию, но не люблю, когда со мной разговаривают, как с провинившимся ребенком. На одном сеансе мне сказали, что нужно пойти на [терапевтическую] группу, а я очень сильно этого не хотел. Я знал, что буду чувствовать себя там отвратительно. Плюс из-за того, что у меня есть микромедийность, я бы думал о том, что люди на группе пересекаются с моей аудиторией и, возможно, знают меня. Это бы мешало мне нормально заниматься. На это терапевтка мне сказала: «Ну ничего, как надоест отравлять жизнь себе и своим близким, сам придешь». Я подумал: «Да пошла ты! Я деньги плачу, а ты будешь вот так со мной говорить? Я не мальчик какой-то маленький, а взрослый мужик и плачу за сеанс». За тот сеанс, кстати, я заплатил восемь с половиной тысяч рублей.
А потом я нашел замечательную психотерапевтку, сейчас созваниваюсь с ней раз в месяц. Мы говорим о том, как дела, что меня волнует. В целом и с тревогой она мне помогла справиться, и какие-то жизненные ситуации пережить, так что я очень доволен.
Но я так и не смог начать пить антидепрессанты, потому что, насколько я понял, у меня нет проблем с химией мозга. Мы к этому со специалистом пришли, потому что я пробовал пропить какое-то невероятное количество антидепрессантов, и лучше мне не становилось. Только хуже: были бесконечные побочки.
У меня было несколько панических атак во время выступлений. В первый раз я не мог даже пошевелиться на сцене, был какой-то окоченевший. Это произошло в одну секунду, я ушел, но так и не понял, что стало триггером. Был еще приступ из-за сильного похмелья. Я вышел на сцену и сказал: «Здравствуйте, извините, но я сегодня не смогу выступить». Слава богу, это была проверка материала, а не концерт.
А как-то раз кореш за час до выступления сказал мне, что по данным каких-то ученых, самая частая причина смертности среди мужского населения — проблемы с сердцем. Когда я вышел на сцену, то постоянно держал это в голове и прислушивался к ритму биения сердца.
В какой-то момент мне показалось, что оно неправильно работает. Я был скован страхом. Не мог ни вдохнуть, ни выдохнуть, ни сказать что-то. В зале 300 человек сидит, а я на сцене вот с этой фигней стою. Перед этим сказал какую-то шутку и люди сильно смеялись. Они продолжают смеяться, а я понимаю, что мне нужно продолжить дальше. Я не смог. Посередине выступления сказал, что у меня на этом все, «простите, всего доброго». Посидел какое-то время, скрючившись в позе эмбриона, и все прошло.
Кроме панических атак у меня были неконтролируемые вспышки агрессии. Людей иногда бил, стены ломал, всякую бытовую технику, посуду, разбивал кулаки, плакал, кричал. Сейчас, спустя 4–5 лет терапии, такого нет. Мне нужно очень сильно устать, или все должно совсем выйти из-под контроля, чтобы я повысил голос или сделал что-то еще в таком духе.
Терапия повлияла и на мои отношения с людьми: я могу нагрубить, могу манипулировать. Но начал отслеживать это, стараюсь себя контролировать. Иногда получается. Иногда, конечно, демоны, скажем так, берут надо мной верх. Но, по крайней мере, я хотя бы стал отдавать отчет, что это происходит и что я сам так поступаю. А раньше считал, что все люди так делают. Например, касаемо взаимоотношений с противоположным полом: мне казалось, что девушка сама виновата, что я себя так веду, что она заслужила.
Я стал лучше, но со мной все еще сложно, я тяжелый человек. Я стараюсь: раньше я мог дверью хлопнуть или еще что-то сделать, а сейчас пытаюсь не быть человеком, который станет причиной дискомфорта для ближнего своего. Мне кажется, что психические расстройства не должны определять тебя как личность. А когда про тебя могут сказать только, что ты «биполярщик» или «прлщик», гордиться тут абсолютно нечем. Значит, все, что у тебя есть, это твои недуги, из-за которых ты становишься проблемой для окружающих. Вот так для себя я это определил.
После нескольких лет психотерапии у меня стали реже происходить депрессивные эпизоды. Тревога никуда не делась, но мы с терапевтом выяснили, что это один из защитных механизмов моей психики.
Я научился идти с ней бок о бок. Иногда она становится сильнее, иногда слабее, тогда нужно взять себя в руки: наладить режим сна и тренировок, читать поменьше новостей. Благодаря терапии ты по-другому себя чувствуешь и понимаешь вещи, которые бы так просто не понял. Это как знакомство с собой.
